Глава первая

Внутри тех кто зовется взрослым

Среди унылой пустоты

Сидят невыросшие дети

И ждут что смерть отпустит их

— Это комик... — сказал капитан Плещеев, осторожно, шаг за шагом, отходя.

«Комик» – это не смешно. Общепринятое среди русских ЧВК-шников сокращение. Крикнуть: «Атас, комики!» — можно быстро. Пока система предупреждения пробормочет в наушники протокольное: «Внимание, отмечено приближение роя дронов-камикадзе, личному составу укрыться», — укрываться будет уже некому.

 

Приближения роя отмечено не было, потому что дрон один. Слишком мелкий объект для нашей носимой ПВО-станции, особенно в здешних горах. Отбившийся от роя дрон, небольшой, размером с микроволновку, сделанный по схеме квадрокоптера. «Ему, наверное, очень грустно и одиноко», — думал я, глядя в камеру и боясь пошевелиться. (На самом деле думал я совсем другими словами.)

 

— Не шевелись, Антоха! — капитан отходил все дальше. — Это пакистанский «буряк»1. Их местные перешивают черт-те как. Ему на твой бейдж чихать вприпрыжку.

 

В мой журналистский айди встроен пассивный чип, дающий ответ «Пресса, не стрелять!» на запрос средств ABCS2. Так положено по конвенции о военной журналистике от две тыщи двадцать какого-то года. Перед каждой командировкой в чипе обновляются коды, чтобы всякие хитрожопые комбатанты ими не прикрывались. Беда в том, что никакой конвенциональной «армибаттлсистем» тут нет, бармалеям она не по карману. Дроны они покупают старые с ломаной прошивкой или ломают сами трофейные. Поэтому дрон может не иметь системы запроса кода, иметь отключенную систему запроса кода, иметь перепрошитую систему запроса кода. Например, с прессой, установленной в качестве приоритетной цели. Очень даже запросто, журналистов тут почему-то не любят. Даже не знаю, с чего бы. Я вот хороший.

И жить очень хочу...

1 БПЛА Burraq

2 Army Battle Command System, система интеллектуального управления боем

— Антох, ты не подумай чего, я чисто чтобы групповую цель не создавать, — утешил меня уже издали Плещеев, — черт его знает, как у него приоритеты выставлены.

— Может, его сбить как-то? — жалобно спросил я.

— Не надо сбить, шурави! — сказал наш проводник по имени Мангал.

Ему, в полном соответствии с лингвистической логикой и армейским пониманием юмора, присвоили позывной «Шашлык». Он, впрочем, не возражал.

— Он сдетонирует, Антох, — пояснил капитан, осторожно выглядывая из-за поворота горной тропы, — полетят клочки по закоулочкам.

 

Теперь я остался с дроном один на один. Тот монотонно гудел небольшими пропеллерами, пырился на меня камерой и, наверное, оценивал, стою ли я потраченного заряда. Отбившись от сородичей, дрон отключается от роевого ИИ и переходит на простую автономную программу. Соотносит свою ценность с ценностью мишени и либо атакует, либо ищет мишень получше. Я, видимо, вызывал у него сомнения.

— А если он все равно сдетонирует? — спросил я, стараясь шевелить только губами.

— Своей героической гибелью нанесешь противнику материальный урон в размере... Шашлык, почем сейчас такой «буряк» на рынке?

— Полтора тыща, капитан, без прошивка. Барахло!

— Вот, целых полторы тысячи.

— Ты не представляешь, как меня это утешит! — ответил я, стараясь выглядеть не очень напуганным. Хотя бы со спины.

 

Мне показалось, или тон гудения винтов изменился? Если у него батареи садятся, то он перестанет выбирать и самоубьется о первую попавшуюся мишень. Например, об меня. Что логично, но вовсе не радует.

— Он, кажется, выдыхается, — пожаловался я назад, не поворачивая головы.

— Ну, мы позаботимся о твоей дочке. Скинемся, кто сколько может. А может, и из штабных пособие выдавим.

— Нет, спасибо, конечно, но я бы лучше сам...

 

Дрон вздрогнул, моторы сказали «уау», он просел в воздухе на ладонь, но выровнялся. Теперь мы смотрели друг другу в глаза. Я и его картечный (или какой он там) заряд. Возможно, заряд кумулятивный и дрон ищет себе танк, но танк по этой тропе не пройдет, тут даже машина не пройдет, поэтому единственное транспортное средство у нас — ослик по имени Яшка, исполняющий обязанности мобильной платформы размещения станции ПВО. Бесполезной против единичного дрона станции. Черт меня понес с этой группой. Нет бы как все нормальные журналисты в штабе побухать и уехать с пресс-релизом в кармане. Сойду я ему за танк на здешнем безрыбье?

— Эй, — тихо сказал я, — я не танк. Слышь, ты, железяка? Я Антон Эшерский, военный журналист, у меня дочери шестнадцать, жена ушла... У меня даже пистолета нет. Был когда-то, да весь вышел...

— Эй, Антох, ты там что, интервью у него берешь? — спросил сзади капитан.

Хорошо ему шутить, его скала закрывает. А я смотрел в объектив своей смерти и нес испуганную чепуху.

— Не надо об меня убиваться, слышишь? У меня командировочные меньше, чем ты на барахолке стоишь...

Дрон начал мелко подрагивать, звук моторов запульсировал. Кажется, сейчас все закончится. Так или иначе.

— Антох, Шашлык говорит, у него микрофона нет, так что ты его не перевербуешь. Попробуй потихонечку отходить, что ли... Вдруг у него мозги зависли?

 

Я осторожно и медленно сделал шаг назад. От стресса мышцы свело, чуть не споткнулся. Дрон дернулся, заставив меня облиться холодным потом (хорошо, что не чем-нибудь другим), и подлетел, восстановив дистанцию.

— Эй, Антох, не тащи его сюда! — заволновался Плещеев. — Тут дальше укрыться негде, все поляжем! Будь мужиком, сдохни один!

— Я понимаю, что тебе одиноко, — бормотал я, — но самоубийство — это не выход. Может быть, у тебя еще все впереди, может, у тебя будет новый рой, новый смысл жизни, вместе вы, наконец, найдете себе танк и...

«Взууууу», — по нисходящей гамме ответили моторы пропеллеров, дрон плавно опустился на тропу и застыл.

— Антох, я глазам не верю! — сказал капитан Плещеев. — Всяких я встречал пиздаболов, но таких, чтобы «комика» насмерть заболтать... Уважуха, мужик! С меня пузырь на базе. Эй, Шашлык, ты что делаешь?

— Полтора тыща, капитан! — наш проводник деловито отсоединял управляющий кабель от подрывной начинки.

Ну что же — зарядят, перепрошьют, присоединят к другому рою. Будет у него новая жизнь. Короткая, но с целью и смыслом.

 

***

— И в чем мораль этой истории? — скептически спросила Настя.

— Тебе было не интересно? — слегка обиделся я.

— Мне было очень интересно, что, оказывается, кроме ма... Марты я могла лишиться еще и отца. Это очень позитивно, пап, спасибо.

— Я лишь хотел сказать, что...

— Ты хотел сказать, что жизнь на этом не закончилась, что у меня все еще впереди, что мы вместе, мы прорвемся и все такое. Так?

— Ну, что-то вроде... Ладно, проехали.

Дочка обладает редчайшим, почти не встречающимся в природе даром. Заставлять меня чувствовать себя идиотом. Мою броню упертой самоуверенности она пробивает, как кумулятивный дрон.

— Прости, пап. Мне не нужны истории с моралью. Я не дура. Просто я очень скучаю по Марте и мне очень грустно.

— Я тоже. И мне тоже грустно.

 

В окно виден унылый забор, на котором не без таланта намалевана цветная картинка несчастной девочки-подростка, сидящей, обняв колени. И надпись: «Все разные, а ты ОДИНАКОВАЯ!». Как будто мне мало несчастных подростков. И надписей.

 

— Почему она ушла, пап? У вас же было нормально?

— Последнее, что нужно в отношениях — это «нормальность».

 

Я журналист, мои отношения с правдой — пакт о ненападении и постановление о разделе имущества. Но я стараюсь не врать хотя бы дочке.

 

***

— Я уезжаю, — сказала тогда Марта, — у нас гастрольный чёс.

— Когда вернешься?

— Никогда. Я ухожу.

Вот так просто, между делом, собирая чемодан, она перечеркнула нашу семью. Уж какой она там ни была.

 

Два одиночества, внезапно притиснутых друг к другу обстоятельствами непреодолимой силы – случайный, созданный из взаимной неловкости брак. На момент его заключения мы были знакомы один день. Это был очень, очень длинный день, но все же. Мы считали, что брак фиктивный, для штампа. Но вышло — хорошо. Точнее, как сказала Настя, «нормально». Мы не ссорились, неплохо проводили время, наладили совместный быт. Она очень помогла мне с дочерью. Я хреново смотрелся в амплуа отца-одиночки. Девочке, быстро превращающейся из ребенка в подростка, нужна близкая женщина рядом. Даже самый распрекрасный отец ее не заменит. А я не самый распрекрасный.

Я не изменял Марте, хотя соблазны были. Она — не знаю. Все эти гастроли... Я не спрашивал. Красивая женщина-музыкант. Опасное сочетание.  

Может быть, если бы у нас появились свои дети, мы стали бы прекрасной семьей. Но не случилось. Хотя мы давали им шанс.

 

— Я тебя чем-то обидел? Слушай, знаю, что неприятный мудак, но...

— Нет, — грустно улыбнулась Марта, — я привыкла. Дело не в этом.

— Я сделал что-то не так?

— Скорее не сделал.

Ненавижу эту женскую манеру.

— Я должен угадать, что именно?

— Ты ничего мне не должен, Антон. Я очень благодарна за все. Прости меня.

— Блин, Марта, скажи уже!

— Антон... Мы прожили вместе пять лет. Это были хорошие пять лет, правда....

— Но... — подсказал я ей.

— Но ты ни разу за пять лет не сказал: «Я тебя люблю».

 

Ну вот, поезд ушел. Она уже все решила. И если бы сейчас сказал — было бы это правдой? Не знаю. А «не знаю» равно «нет».

— Настя расстроится.

— Прости. Можно мы не будем пока разводиться?

— У меня нет матримониальных планов, а налоги за это не берут.

— Спасибо. Мне легче в статусе замужней. Оркестр — тот еще серпентарий...

— Удачи тебе.

— И тебе. Если матримониальные планы появятся — напиши мне, разведемся.

— Аналогично.

 

Настя, узнав, расстроилась и даже поплакала, что вообще-то для нее нехарактерно.

— Я знаю, что она мне не мама, но я очень привязалась. Как мы теперь?

— Тебе придется самой мыть за собой посуду.

— Пап!

— И убирать в комнате.

— Папа!

— И готовить завтрак. И застилать постель. И запихивать белье в стиральную машину. И...

— Ну, пап, прекрати! Я не об этом!

— Я знаю. Но давай сосредоточимся на том, что можем исправить. Кстати, на кухне полно немытой посуды.

— Эй, а почему ее должна мыть именно я? Я ненавижу мыть посуду!

— Я тоже. Но я старше, а значит, ненавижу дольше, чем ты. Вперед, к раковине!

 

***

— Ты прогуляла школу.

— Да, — полное равнодушие, ноль эмоций, разувается в прихожей и — хлоп — у себя в комнате.

Выждав пару минут, стучусь.

— Можно? Ты переоделась?

— Заходи.

Сидит носом в смарт. Головы не повернет, одежда кучей на полу.

— Почему опять? – со вздохом поднимаю с пола и расправляю школьную форменную блузку.

— А смысл?

— Смысл хождения в школу заключен в получении обязательного образовательного минимума. Мы уже говорили об этом — если ты не будешь ходить в школу, то к нам придет ювеналка. И тогда ты все равно будешь ходить в школу, но уже при интернате для неблагополучных подростков. А я буду сидеть в тюрьме. Потому что просто так я тебя им не отдам. И как ты говоришь: «А смысл?».

— Там гнило. И тупо. И буллинг.

— Это третья школа за два года, дальше тебя переводить некуда. Смирись, везде будет то же самое.

— Вот так тебе не повезло с дочерью.

 

Мне казалось, что повезло. В десять лет она была идеальным ребенком — очаровательной, умненькой, позитивной и совершенно беспроблемной девочкой. И в двенадцать. И в тринадцать тоже ничего. И в четырнадцать еще терпимо. Что с ними всеми случается к шестнадцати? Куда делось веселое существо, на которое нельзя было смотреть без улыбки? Откуда взялся унылый подросток, на которого без слез не взглянешь?

Ах да, еще прыщи. Не забудьте о прыщах.

 

— И где ты была полдня, если не в школе?

— Гуляла. Бродила по магазинам. Тупила в витрины. Злилась на людей. Почему на меня всегда пялятся?

— Ты красивая.

Гримаса, означающая «ты нихрена не понимаешь в прыщах».

— Ты покрасила волосы в апельсиновый. Удивляюсь, что на тебя пожарная сигнализация не срабатывает.

Гримаса, означающая «я ожидала, что цвет волос что-то изменит в моей жизни, но кругом все равно мрак, тлен и безысходность». С некоторых пор разнообразные гримасы — основная реакция на мои реплики, и я неплохо научился их понимать.

— Я понимаю, что тебе не хочется в школу. Прогуливай, когда совсем невтерпеж. Но давай договоримся — ты не будешь этим злоупотреблять, и ты будешь сидеть дома, а не шляться по улицам. Мне так спокойнее.

— Да что со мной может случиться?

— Тебе всё перечислить?

Гримаса, означающая «опять эти родительские глупости».

— Ладно...

— Я люблю тебя.

Обнимать не рискую. В лучшем случае раздраженно дернет плечом, отстраняясь. Тактильный контакт — только по ее инициативе.

— И я.

Любить подростков тяжело, но это почти единственное, что мы можем для них сделать.

 

***

— Мне нужна работа без командировок, Вит. От меня ушла жена, и мне не с кем оставлять ребенка.

— И сколько твоему?

— Моей. Шестнадцать. Сложный возраст.

— Шестнадцать? — Виталик удивленно уставился на меня поверх стакана. — Это сколько же тебе было, когда...

— Неважно, долгая история. Ты можешь меня кому-нибудь порекомендовать? Я опытный журналист, ты же знаешь.

— В этом-то и проблема, Антох, в этом-то и проблема...

— В чем?

— В опыте. Ты не в тренде, коллега. Той журналистики, в которой у тебя опыт, больше нет. Она сдохла, коллега, сдохла, как сучка! Мы по инерции пляшем вокруг трупа, монетизируя последние судороги, но она мертвая сучка. Да ты сам знаешь, чего я... — он поднялся со стула. — Я к стойке, за добавкой. Тебе взять?

— Возьми, — сказал я расстроенно, — чего уж теперь.

 Я знал, что он прав. Просто надеялся, что где-то что-то еще теплится. Иашка3, в которой я работал, тихо загибалась. Командировочные мне в этом году срезали уже дважды, а задержки зарплаты стали нормой. С тех пор, как медиарынок стал медиафронтом, журналисты не нужны. На их место пришел информационный мобресурс.

— Ты давно писал настоящую статью, коллега? — глумился надо мной вернувшийся со стаканами Виталик. — С фактологией, анализом, спектром мнений, интервью? Не рерайт пресс-релиза, а классическую работу, за которую не было бы стыдно перед седыми преподами на журфаке?

— Писал недавно, — буркнул я, хватая стакан.

— И что, опубликовали?

— Нет.

— Во-о-от! — он отхлебнул виски. — И не опубликуют. Никто. Нигде. Никогда. Тебя в твоей «иашке» держат только из удивления.

— В смысле?

— Удивляются, что ты готов в любую жопу поехать за те гроши, что тебе платят. Каску под пули подставлять ради репортажа, который все равно потом заменят пресс-релизом Минобороны. Во избежание. «Опытный журналист» — это не преимущество на рынке труда. Это приговор.

— И что мне делать?

— А что ты умеешь делать?

— Могу писать. Могу не писать.

— И все?

— Еще на радио когда-то диджеил, но...

 — Забудь, — отмахнулся Вит, — только такие старперы, как мы, помнят, что значит это слово.

— Эй, мне всего тридцать три, возраст Христа!

— Он успел осознать, что неактуален. И тебе пора.

 

***

 

3 От «ИА» - информационное агентство. Рудимент информационного общества.

— Ты сегодня не в форме, — отметил Иван, — проблемы надо оставлять за канатами.

— Ты все равно боксируешь лучше, — пожал плечами я, одеваясь.

— Неправда, — покачал он головой, — ты техничней. Просто я моложе.

Ему двадцать семь, и он на пике формы, но я в его годы был круче. Тогдашний я уработал бы его, не напрягаясь, даже на ринге. На улице я его и сейчас порву, но ему об этом знать не обязательно. Я вернулся на ринг не ради драки. Перевалив за тридцатник, начал обнаруживать тревожные нависания над ремнем джинсов. Теперь два раза в неделю посещаю зал. Не фитнесом же мне заниматься?

— Что-то случилось? — спросил Иван. — В семье, на работе?

— Везде, — не стал отрицать я, — но это неважно. Переживу.

— Ну, обращайся, если что. Чем могу.

Иван служит в госбезопасности. У меня нет предубеждений к служивому люду, но надо учитывать, что образ мыслей у них специфический. Так что спасибо, как-нибудь сам.

— Как командировка? — спросил он, когда мы встали у автомата выпить кофе после тренировки.

— Откуда ты знаешь, что я был в командировке? — слегка напрягся я.

— Загар. Ты не из тех, кто ходит в солярий. Кроме того, пропустил тренировку во вторник. Горный тур?

— Он самый.

— Черта зи, шурави?4 — ухмыльнулся Иван.

— Зу Кандахар та зэм!

— Я думал, военкоров уже не осталось.

— Правильно думал. Мошонки5 теперь сами себе медиа. В крайний раз даже на натуру пускать не хотели – показали ударные дроны в ангаре, провели брифинг, вручили пресс-релиз и начали выпроваживать. «И смысл?», как говорит моя дочь... Сам не понимаю, что я там делал весь год.

— Уходишь? Куда?

— Пока никуда. Не знаю. Как пишут в соц-поинтах: «В активном поиске».

— Ну, удачи. Если что обращайся, я серьезно.

— Ну, спасибо. Если что — непременно.

 

В принципе, пристроиться в медиаслужбу госбеза можно. Или к тем же мошонкам. Меня даже, наверное, возьмут, если кой-какие старые связи напрячь. Но это жопа. Казенные медийщики — операторы машинного доения аудитории. Скармливают официальную линию нейросетке, потом размещают в таргет-поинтах ИИ-рерайты. Занимаются этим в основном выпускники училищ военмедиа, и гражданского там дальше самой тупой работы не допустят. Сидеть по шесть часов в день куски чужого текста копипастить. Пока и тут нейросетку не подключат. Ни денег, ни удовольствия. Дивный, блядь, новый мир. Мы думали, Третья Мировая будет «хуяк — и весь мир в труху». Но она оказалась Первой Информационной. Всё для фронта, все для победы — каждый пиксел, каждый байт, каждая секунда стрима.

Журналистика сдохла в этих медиаокопах. Ее тушку иногда выставляют над бруствером, чтобы противник тратил патроны, но противнику тоже насрать. В инфобитвах все цели в тылу.

Оно бы и хер с ней — но мне-то что делать?

 

***

4 - Куда собрался, шурави?

- В Кандагар еду (пушту).

5 Неприличное от аббревиатуры МО, Министерство Обороны. Журналисты так дразнят штабную медиаслужбу.

На бирж-поинтах для текстовиков совсем тухло. Нижний слой копирайтинга сожрали нейрогены6, верхний — государственные трендсеттеры. В середине уныло перетягивали тухлые гроши случайных заказов живые райтеры и операторы ИИ-райта. Первые судорожно держались за остатки рынка, вторые уверенно наращивали свою долю — проигрывая в уникальности, зато демпингуя ценой и сроками. Нырять в эту лужу было противно и незачем. На это и один не проживешь, не то, что с дочерью.

 

А ей, вишь, школа не нравится. Да, школминимум — смирительно-социальная функция, заставляющая детей проводить определенное время в определенном месте, как бы им ни было это противно. Посещаемость важнее результатов. Тюрьма на полставки. С соответствующим социально-психологическим фоном, приводящим к массовому окукливанию и регулярным колумбайнам7. Но альтернатива хуже.

Особенно если утратить статус налогоплательщика и упасть на соцконтракт. У «социков» ювеналка детей на раз-два изымает. Говорят, красивых девочек особенно охотно. Не, только через мой труп. Срочно, срочно нужна работа.

Мой скромный радийный опыт еще менее востребован, чем журналистский. Я ткнулся от безнадеги на пару онлайн-собеседований, но узнав, что мне за тридцать, там с трудом удерживались от вопросов вроде «На чьей стороне вы были в Гражданскую?». Впрочем, на тесте я все равно не смог отличить одного популярного исполнителя от другого. Да я их обоих не смог бы от звука спускаемой в унитазе воды отличить!

Я надеялся на какое-нибудь олдскульное онлайн-радио для старперов, но они все оказались слишком нищими для живых диджеев, обходясь виртуалами — скучными, но почти бесплатными. База стандартных фраз, база стандартных шуток, база стандартных голосов, распределенная ии-шечка по подписке, обслуживающая тысячи параллельных трансляций.

И даже в дворники теперь не пойдешь — муниципальные работы распределены на соцконтрактников. Интересно, сколько моих бывших коллег уже метут улицы, не вписавшись в новые медиатренды?

Не хочу в социки. Им запрещено отключать рекламу и фильтровать почтовый спам.

 

***

 

6 Онлайн-генераторы текста на основе нейросетей. Стандартно, но дешево. Помесячную подписку может позволить себе даже самый дохлый инфо-поинт. 

7 Демонстративные акты бессмысленного террора. Чаще всего случаются в школах, когда очередной подросток показывает окружающим, как он не любит учителей и одноклассников.  

— Что не так?

— Всё. Всё не так. Меня тошнит. Физически тошнит. Я не могу туда ходить!

— Да что такое? Это просто школа! Обычная, не хуже других. Я разговаривал с учителями — они нормально к тебе относятся. У тебя не самая плохая успеваемость, а если бы ты не прогуливала и делала хотя бы иногда домашку — была бы хорошая.

Молчит. Смотрит мимо. Лицо, преисполненное терпеливого страдания, — ждет, когда разговор закончится, можно будет уйти к себе в комнату, заткнуть уши наушниками и уставиться в экран смарта. Говори что угодно — глаза пусты.

— У тебя нет никаких конфликтов с одноклассниками, ведь так?

Молча пожимает плечами. Мысленно она уже в своей комнате.

— Им нет никакого дела до тебя. Сейчас вообще никому ни до кого нет никакого дела! Что именно вызывает у тебя такое отторжение?

— Люди.

Я бы убил всех людей, чтобы ей стало хорошо. Но это не помогает, я знаю.

 

— В чем именно проблема? Почему тебе плохо?

— Не знаю.

— Да фиг там! — не выдерживаю я. — Люди всегда точно знают, от чего им плохо! Так природа устроена! Если на вопрос «что у тебя болит», ты отвечаешь «не знаю», то либо у тебя ничего не болит, либо ты не хочешь говорить.

— Не хочу.

— Почему?

— Это бессмысленно.

 

В этот момент мне уже хочется бегать по потолку, рвать на себе волосы и кричать «Да какого черта вообще?». Но это действительно «бессмысленно». Может, надо наорать, устроить скандал, вырвать из рук и разбить об стену смарт? Может, тогда в этих прекрасных синих маминых глазах всколыхнется что-то кроме стылого безразличия? Я хреновый отец. Я не знаю, что делать. Это новый вид боли, о существовании которого я не подозревал раньше — когда твоему ребенку плохо, а ты не можешь помочь.

По возможности избегайте обзаводиться детьми.

 

Дождавшись, когда я заткнусь, поднимается и уходит. Очередной разговор окончен. Сколько их было и сколько еще будет. С тем же результатом. А Вит еще удивляется, почему я соглашался на командировки в любую жопу. Понимаю Марту — сам бы от себя ушел.

 

«Опасно!» — гласила теперь надпись на заборе. Рядом черный силуэт женщины с красным зонтом. Что опасно – не написано. Хрен поймешь намеки этого вашего Мироздания!

 

***

— Извини, Антон, ничего. Глухо как в танке, — извиняется в окошке видеочата Вит. — Журналисты никому не нужны.

— Спасибо, что попробовал.

— Не за что. Попытайся сменить вид деятельности. Мы устарели. Как машинисты, пилоты и водители фур. Удачи, бро!

 

Дальнобойщики, после того как трассы оборудовали трек-маркерами и фуры повел автопилот, почти поголовно упали на соцконтракт. Красят заборы, метут скверы, смотрят рекламу, отрабатывая пособие. Не очень вдохновляющий пример адаптации.

Мне надо решать — либо я увольняюсь в никуда, либо еду в новую командировку. Почти месяц в жаркой саванне Центральной Африки. Крокодилы-бегемоты, обезьяны-кашалоты. И зеленый попугай. Точнее ударный беспилотник. Который то ли прилетит, то ли не прилетит по твою душу, оставив дочку сиротой. Но меня пугает не беспилотник и не обдолбанные негры с калашами. Меня пугает перспектива оставить дочь на месяц одну. Если на улицах Банги меня пристрелит укуренный черножопый повстанец — дальнейшее будет не моими проблемами. А всё, что я обнаружу здесь, вернувшись, — еще как моими.

О, вот и кот.

 

Я называю его просто «кот». Присваивать имена собственные объектам имеет смысл, если у тебя их несколько. А котов у меня ни одного. Сейчас мало кто держит кошек — аллергия с некоторых пор перестала быть болезнью и стала нормой. Среди взрослых так-сяк, но ребенка без аллергии можно было бы выставлять в кунсткамере. Если бы кто-то встретил такое чудо. Поэтому котов в городе держать нельзя даже тем, у кого аллергии нет. Требование «яжематерей». Собак, правда, тоже не держат — это из-за налога. Но собак полно на улицах, потому что отлавливать их запретили зоозащитники. По идее они все стерилизованы, но каким-то образом плодятся все равно. Загадка природы. А вот кота теперь в городе не встретишь.

Кот черный, желтоглазый, гладкошерстный, довольно крупный. Ухоженный, гладкий, чистый. У нас был такой, когда я был юн, и родители были живы. Потом его убили. Родителей, впрочем, тоже.

Красивый кот. Жаль, что его вижу только я.

 

В принципе, галлюцинировать домашним котом не так уж и плохо. Ему не нужны корм и лоток, он не дерет мебель и не метит обувь. Сидит вон, яйца лижет, изящно вытянув заднюю лапу вверх. Главное, не кыскыскать ему машинально, а то окружающие напрягаются. Вообще кот – это не самое плохое, что может мерещиться человеку. Нелепые граффити на стенах и флешбэки на видеобордах беспокоят меня больше.

Нет, я не сумасшедший. Наверное. Просто иногда вижу то, чего не видят другие. Как будто Мироздание пытается мне что-то сказать. Или одно полушарие мозга с другим разговаривает, показывая ему картинки. В принципе, с этим можно жить, когда привыкнешь. С уходом Марты стало некого спросить: «Черт, я один это вижу?». Дочке не рассказываю, ей только сумасшедшего отца не хватает для полного счастья.

— Кыс-кыс-кыс!

Кот перестал вылизывать яйца и посмотрел на меня мрачно. Он меня видит так же отчетливо, как я его. Но это слабо утешает.

 

***

 

За мной остался долг в статью, а с работой надо расставаться красиво и честно. Я раскрыл старый ноут и застучал по клавишам:

«…цель современной войны изменилась. От уничтожения вооружённых сил и промышленной и ресурсной базы противника, захвата территорий и геноцида населения цель боевых действий свелась к нейтрализации цифровой инфраструктуры. Ослепление средств мониторинга и наблюдения, заглушение каналов передачи, выведение из строя систем управления, доминирование в пространстве идеологий и смыслов…»

Не напечатают, конечно. Как всегда, выкинут все, что сложнее фигуры из трех слов и двух пальцев. Получится говно, которое и пойдет в паблик. Но это не значит, что я должен писать говно. Пусть оно останется на совести редакторов, а не на моей.

«…управляет роем искусственный интеллект, получающий только общую формализованную задачу и самостоятельно вырабатывающий конкретный способ ее решения. В том числе в условиях быстро меняющейся тактической обстановки. Как заявил производитель, представленная модель роя состоит из группы в 10-15 машин, способной эффективно действовать в радиусе до 300 км от места запуска и находиться в воздухе до трех суток непрерывно…».

А вот это поставят. Это оплачено производителем. Единственное, что держит на нулевой плавучести нашу иашку – рекламки от военэкспортеров. Уж не знаю, кто их читает, кроме автоматических агрегаторов. Как-то получил интересную служебную информацию: анализ трафика соц-поинтов бигдатой показал, что молодые не читают новости совсем. Моя дочь, например, сможет назвать страны, куда я ездил в командировки, но не сможет объяснить, зачем. Ее сверстники не знают даже названий. Прав Вит – мы работаем в пустоту и никому не нужны.

Закончив статью, написал заявление об увольнении по собственному и выслал всё в редакцию, подтвердив электронной подписью. Они будут рады. Переведут завтра на счет выходное пособие, и у меня будет месяц, чтобы найти новую работу. Потом еще месяц биржи труда с выплатой по средней зарплате за прошлый год. Потом — только соцконтракт. Еще один упавший вниз. Бульк! — и только круги по говну.

 

Пискнуло новое сообщение на официальный личный аккаунт. На него приходят штрафы, налоги, оповещения о соцстатусе, счета на оплату и прочая казенная хрень. Место сбора плохих новостей, с недавних пор такое же обязательное для каждого гражданина цифровой экономики, как номер айди-терминала. Неужели меня так быстро уволили? Ведь только что отправил! Вот же им не терпелось...

 Кот перестал вылизываться и уставился на меня выжидательно. Потом раскрыл пасть и беззвучно мяукнул. Мол, чего тупишь? Посмотри уже. Дурные новости не исчезнут, если их игнорировать, хотя моя дочь делает вид, что это не так.

 

«Ув. А. Эшерский.

Служба социального контроля приглашает вас на очное собеседование. Явка строго обязательна. С собой иметь оригиналы следующих документов (список во вложении)».

 

Это очень хреново. Доводилось мне слышать, чем кончаются такие визиты... Нет, работа нужна срочно. Туда лучше приходить трудоустроенным, без задолженности по налогам, просрочек по кредитам, штрафов, перхоти и глистов. И со справками на все перечисленное.

 

Машинально потянулся погладить кота — его уже не было. Но он, конечно, вернется. Сверился с картинкой на заборе, там было написано: «Кот любит тебя!».

 

Кто бы сомневался.

 

***

— Папа, папа, проснись!

— А, что? — было темно, и только светилась надо мной пламенной окраской шевелюра дочери.

Я сфокусировал взгляд на экране ночных часов — полтретьего.

— Что случилось?

— Ты говорил во сне, я испугалась. Таким страшным голосом...

— Наверное, кошмар приснился. Прости, что разбудил. Иди ложись, тебе в школу утром.

Настя присела на край кровати.

— Ты звал Анюту. Тебе снилась мама?

— Я не помню, что мне снилось, — сказал я почти честно. Мне не надо помнить, я и так знаю. Мне всегда это снится. — Ты хочешь поговорить о маме?

— Нет.

Она никогда не спрашивала, а я не настаивал.

— Это ведь не сделает меня счастливее, правда?

— Боюсь, что да. Знание вообще не делает счастливее.

— Мне почему-то кажется, что не нужно это узнавать. Или я просто боюсь. Но когда я буду готова — ты мне все расскажешь?

— Все-все.

— Спасибо. Я люблю тебя, па.

— И я тебя, дочь.

Ушла в свою комнату.

 

Я действительно не помнил, что мне снилось, в памяти остались только дождь, печаль и красный зонт. Но ощущение тревоги не давало уснуть. Включил компьютер, начал бездумно скроллить новости. Заголовки пылали лютым кликбейтом, пытаясь подцепить мой интерес на крючок эмоций, но я не велся: информационная ценность их давно уже отрицательная. Это просто попытки ИИ таргетировать на меня хоть что-нибудь. Продать кусочек моего внимания. СММ-нейрос просто выпрыгивал из электронных штанов, подсовывая мне лакомые, по его мнению, наживки.

«Десять лучших вакансий сети!», «Пять самых высокооплачиваемых профессий года!», «Топ-20 хантер-поинтов для любых специалистов»... Железное правило: если заголовок содержит числительное — там бессмысленная херня. Исключений не бывает. Я искал работу — теперь меня завалят грудой рекламного хэдхантерского мусора.

 

 «Проблемы трудных подростков», «Дети и ответственность», «Важные новости ювенальных законов» — в бигдате прописано, что у меня дочь шестнадцати лет.

 

«Девушки в активном поиске», «Лучшие поинты реальных знакомств в вашем городе!», «От флирта до отношений — как выйти на свидание из онлайна?» — вот твари! Алгоритмы просекли, что Марта уехала, и сразу предполагают худшее.

 

 «Рынок социального жилья», «Как недорого снять квартиру на окраине», «Как выжить в общежитии — мой опыт». ИИ не лишен житейской логики. Я ищу работу, значит, у меня проблемы, значит, аренда скоро станет мне не по карману. Он, сволочь, прав.

 

 «Ваши права на соцконтракте», «Как не прогадать при выборе отработок», «Соцконтракт — жизнь или выживание?» — нейросеть та еще пессимистка. А где статья «Как потратить случайно найденный чемодан денег», например?

 

 «Оптимизация социального рейтинга — недорого, законно», «Консультации по соцрейту», «Что отвечать на собеседовании соцконтроля?» — ого, раньше мне такое не откручивали. Как говорил Карлсон: «Это, брат, жулики!». До сих пор никто не придумал, как обмануть соцрейт. Те, кто обещают что-то там «оптимизировать», врут. Нейросети непрерывно модифицируют его в режиме самообучения, поэтому все истории про «разработчик соцрейта готов поделиться секретами...» — разводка лохов на деньги. Бигдата учитывает всё — сколько и на что ты тратишь денег, как быстро и регулярно совершаешь платежи, насколько полны и непротиворечивы предоставляемые тобой данные, каков круг твоих социальных контактов, насколько часто и как именно ты нарушаешь ПДД... Если роботы выписывают тебе штрафы, а ты им — нет, кто из вас главный?

 

Понижение соцрейта — это самое паршивое, что может случиться с человеком в нашем прекрасном социуме. Говорят, это практически необратимо — чтобы поднять соцрейт, нужна хорошая работа, но на хорошую работу с пониженным соцрейтом не берут. Замкнутый круг, в который лучше не попадать.

 

Время к утру, ложиться спать бессмысленно, и я пошел умываться и завтракать. Пока пил кофе, размышлял, к чему именно могли прицепиться в соцконтроле. Ничего не придумал. На момент вызова у меня еще была работа, не было неоплаченных счетов и непогашенных штрафов. Дочка многовато прогуливала школу, но лимит пропусков еще не выбран, да и средний балл терпимый. Нормальный подросток. Некоторые родители выискивают в детях признаки гениальности и невесть каких талантов, но я радовался каждому проявлению нормальности. Даже если это прыщи и надпись «No future» на стене комнаты. Плохо уже то, что она красавица, до боли похожая на мать. Красота, вопреки стереотипам, не жизненное преимущество, а серьезная проблема. Такая же проблема, как уродство: и то, и другое оказывает болезненное влияние на формирование личности. Поэтому я разрешаю ей красить волосы, хотя это ей совершенно не идет, да и учителя недовольны. Натуральный блонд почти исчез из человеческого генотипа, встретить настоящую блондинку так же сложно, как суматранского носорога. Пусть все думают, что крашеная, так спокойнее.

 

— Доброе утро! — жмурится со сна дочь. — Сваришь мне кофе?

— Экая ты лентяйка! — а сам залюбовался. Вот такая, утренняя, еще не нацепившая защитное лицо и не ссутулившаяся от дурных ожиданий наступившего дня, она прекрасна. Виден тот чудесный ребенок, которого я не ждал, но который оказался лучшим, что случилось в моей жизни.

— Паап! Ну ты же все равно встал уже!

— Ладно, иди умываться, сварю. Но посуду, чур, в раковине не бросать!

— Бе-бе-бе! — ушла в ванную. Это надолго. Тщательная ревизия лица с подсчетом поголовья прыщей, страдания по поводу приплода, сдержанная радость победы над исчезнувшими. Мази, кремы и лосьоны. Пенки и шампуни. Скрабы и... что там еще? Мой шампунь и пена для бритья скромно притаились в углу заставленной баночками полки.

 

— Школу не прогуливай сегодня, пожалуйста, — ну вот, как будто другой человек сразу сидит тут, отмеряя на кухонных весах порцию маскарпоне. ЗОЖ и подсчет калорий — у них сейчас модно.

Гримаса «опять все испортил», гримаса «зачем напоминать о неприятном», гримаса «дадада, конечно-конечно», означающая «оставайтесь на линии, ваш звонок очень важен для нас». Звук выключился, как у смарта в ночном режиме. Вот и поговорили.

— Сердитый котик. Котик закатил глазки с выражением «Доколе!». Котик, упирающий лапки в пузико жестом «Ну и?». Умоляющий котик «Ну пожалуйста!».

— Пап?

— Мне лень идти за смартом. Представь, что я послал тебе эти стикеры.

Фыркнула, но лицо сделалось человеческое.

— Ладно. Схожу я в школу...

 

Одолжение сделала, ага. Типа это мне надо. Хотя и правда — мне. Ей искренне плевать на последствия. В шестнадцать лет кажется, что и так все плохо, куда ж хуже-то? А оно очень даже есть, куда.

 

«Поучайте лучше ваших паучат!» — гласила утренняя надпись на заборе. Паучата были контурные, но убедительные.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: